Неточные совпадения
Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел
из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах, какой ужас! И как тривиально она кричала, — говорил он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. — И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив
грудь,
вышел из комнаты.
Первый звук его голоса был слаб и неровен и, казалось, не
выходил из его
груди, но принесся откуда-то издалека, словно залетел случайно в комнату.
Повинуясь странному любопытству и точно не веря доктору, Самгин
вышел в сад, заглянул в окно флигеля, — маленький пианист лежал на постели у окна, почти упираясь подбородком в
грудь; казалось, что он, прищурив глаза, утонувшие в темных ямах, непонятливо смотрит на ладони свои, сложенные ковшичками. Мебель
из комнаты вынесли, и пустота ее очень убедительно показывала совершенное одиночество музыканта. Мухи ползали по лицу его.
Среди ночи он проснулся, пошел в уборную, но, когда
вышел из купе в коридор, кто-то сильно толкнул его в
грудь и тихо сказал...
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в
грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша,
выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала...
И Алеша с увлечением, видимо сам только что теперь внезапно попав на идею, припомнил, как в последнем свидании с Митей, вечером, у дерева, по дороге к монастырю, Митя, ударяя себя в
грудь, «в верхнюю часть
груди», несколько раз повторил ему, что у него есть средство восстановить свою честь, что средство это здесь, вот тут, на его
груди… «Я подумал тогда, что он, ударяя себя в
грудь, говорил о своем сердце, — продолжал Алеша, — о том, что в сердце своем мог бы отыскать силы, чтобы
выйти из одного какого-то ужасного позора, который предстоял ему и о котором он даже мне не смел признаться.
Выйдя из ворот, Нехлюдов остановился и, во все легкие растягивая
грудь, долго усиленно дышал морозным воздухом.
Он
вышел от нее, когда стал брезжиться день. Когда он кончил, она встала, выпрямилась медленно, с напряжением, потом так же медленно опустила опять плечи и голову, стоя, опершись рукой о стол.
Из груди ее вырвался не то вздох, не то стон.
Вера встала утром без жара и озноба, только была бледна и утомлена. Она выплакала болезнь на
груди бабушки. Доктор сказал, что ничего больше и не будет, но не велел
выходить несколько дней
из комнаты.
Уход Дерсу произвел на меня тягостное впечатление, словно что-то оборвалось в
груди. Закралось какое-то нехорошее предчувствие; я чего-то боялся, что-то говорило мне, что я больше его не увижу. Я был расстроен на весь день; работа валилась у меня
из рук. Наконец я бросил перо, оделся и
вышел.
Привалов хотел
выйти из своей засады, но почему-то остался на месте и только почувствовал, как встрепенулось у него в
груди сердце.
Но когда которая-нибудь
из толстомясых дщерей Liv-Est-und Kur-ланда
выходила на середку, чтоб танцевать, и, подняв подол, начинала повертывать дебелыми плечами и обнаженною
грудью, громкое браво, даже ура раздавалось по всей зале.
Видела Настя, как пришел Алексей, видела, как
вышел, и ни слова
из отцовских речей не проронила… И думалось ей, что во сне это ей видится, а меж тем от нечаянной радости сердце в
груди так и бьется.
Казалось, звон тот
выходилИз сердца — будто кто-нибудь
Железом ударял мне в
грудь.
— Молодец, Николка! Важнецкое дельце обделал! — похвалил он сам себя,
выйдя из подъезда дома Гиршфельда и вздохнул в себя полной
грудью свежий сентябрьский воздух.
Выйдя из клуба на улицу, он прежде всего сорвал с себя жесткий галстук и вздохнул всей
грудью.
Он
вышел из дому. Теплый весенний воздух с нежной лаской гладил его щеки. Земля, недавно обсохшая после дождя, подавалась под ногами с приятной упругостью. Из-за заборов густо и низко свешивались на улицу белые шапки черемухи и лиловые — сирени. Что-то вдруг с необыкновенной силой расширилось в
груди Ромашова, как будто бы он собирался летать. Оглянувшись кругом и видя, что на улице никого нет, он вынул
из кармана Шурочкино письмо, перечитал его и крепко прижался губами к ее подписи.
— Я говорю, что он женщина, — подхватил Разумов, — так обижается этим!.. Стоит только ему
груди из теста приклеить, нынешний же год
выйдет замуж…
Как кончится день в глазах рябит,
грудь ломит, голова идет кругом — ну, и
выходишь из присутствия, словно пьяный шатаешься.
Несколько минут он был как бы в оцепенении, но затем встал, вздохнул полной
грудью и
вышел из кабинета.
Высокий, пожилой — Потемкину в то время перевалило за пятьдесят — широкоплечий богатырь, в ярком мундире, обшитом сплошь золотым шитьем, с широкой
грудью, покрытой рядом звезд и крестов, русских и иноземных, он уже
вышел из кабинета.
Софья Александровна Мардарьева,
выйдя между тем
из низка трактира, вздохнула полною
грудью и, придерживая рукой в кармане «целый капитал», как она мысленно называла полученные ею от Алфимова тысячу двести рублей, быстрым шагом пошла не домой, а по направлению к Аничкову мосту.
Когда она отдавала на руки слуге свои вещи,
из комнаты Павла Николаевича
вышел другой слуга с серебряным подносом, на котором стояла посуда, и в отворенную дверь пред нею мелькнул сам Горданов; он был одет в том меховом архалучке, в котором она его встретила у его усадьбы, и, стоя посреди устилавшего всю комнату пушистого ковра, чистил левою рукой перышком зубы, между тем как правая его рука очень интересно покоилась на белой перевязи через
грудь и левое плечо.
Он вскочил, хотел крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хоботова, смотрителя и фельдшера, потом себя, но
из груди не
вышло ни одного звука и ноги не повиновались; задыхаясь, он рванул на
груди халат и рубаху, порвал и без чувств повалился на кровать.
Таня
вышла из ее комнаты и через девичью, не заходя в свою каморку,
вышла на заднее крыльцо, спустилась с него и, быстро пробежав двор, очутилась в поле. Она вздохнула полною
грудью.
С неделю времени Матвей не
выходил из дома, чувствуя себя оглушённым, как будто этот выстрел раздался в его
груди, встряхнув в ней всё тревожное и неясное, что почти сложилось там в равнодушие человека, побеждённого жизнью без битвы с нею.
Матвею стало грустно, не хотелось уходить. Но когда,
выходя из сада, он толкнул тяжёлую калитку и она широко распахнулась перед ним, мальчик почувствовал в
груди прилив какой-то новой силы и пошёл по двору тяжёлой и развалистой походкой отца. А в кухне — снова вернулась грусть, больно тронув сердце: Власьевна сидела за столом, рассматривая в маленьком зеркальце свой нос, одетая в лиловый сарафан и белую рубаху с прошвами, обвешанная голубыми лентами. Она была такая важная и красивая.
Говорил он тяжелым, густым, гудящим басом, который
выходил из его широкой
груди, как
из бочки.
За день мы прошли далеко и на бивак стали около первой развилки, которую удэхейцы называют «цзаво». Этим же именем они называют и речку, по которой можно
выйти в самые истоки реки Наргами (приток Буту). На этом биваке произошел курьезный случай. Вечером после ужина один
из удэхейцев стал раздеваться, чтобы посмотреть, почему у него зудит плечо. Когда он снял нижнюю рубашку, я увидел на
груди у него медный крест и спросил...
Одевались на маскарад Варвара и Грушина вместе у Грушиной. Наряд у Грушиной
вышел чересчур легок: голые руки и плечи, голая спина, голая
грудь, ноги в легоньких туфельках, без чулок, голые до колен, и легкая одежда
из белого полотна с красною обшивкою, прямо на голое тело, — одежда коротенькая, но зато широкая, со множеством складок. Варвара сказала, ухмыляясь...
Марья Орестовна закрыла глаза. Все, что душило ее мужа, осталось у него в
груди. Он встал и боком
вышел из будуара. Он боялся, что если у него вырвется какое-нибудь возражение, раздадутся истерические крики.
Занавес поднялся. Через десять минут
вышла бенефициантка. Театр захлопал и закричал. После первого треска рукоплесканий, точно залпов ружейной пальбы, протянулись и возобновлялись новые аплодисменты. Капельмейстер подал
из оркестра корзины одну за другой. С каждым подношением рукоплескания крепчали. Актриса-любимица кланялась в тронутой позе, прижимала руки к
груди, качала головой, потом взялась за платок и в волнении прослезилась.
Они смотрели друг на друга в упор, и Лунёв почувствовал, что в
груди у него что-то растёт — тяжёлое, страшное. Быстро повернувшись к двери, он
вышел вон и на улице, охваченный холодным ветром, почувствовал, что тело его всё в поту. Через полчаса он был у Олимпиады. Она сама отперла ему дверь, увидав
из окна, что он подъехал к дому, и встретила его с радостью матери. Лицо у неё было бледное, а глаза увеличились и смотрели беспокойно.
С безжизненным взглядом, с выпяченною
грудью и перетянутым и выступающим из-за перетяжки и сверху и снизу животом, он
вышел к ожидавшим, и, чувствуя, что все взгляды с трепетным подобострастием обращены на него, он принял еще более торжественный вид. Встречаясь глазами с знакомыми лицами, он, вспоминая кто — кто, останавливался и говорил иногда по-русски, иногда по-французски несколько слов и, пронизывая их холодным, безжизненным взглядом, слушал, что ему говорили.
Солнце — яркое, горячее солнце над прекрасною землею. Куда ни взглянешь, всюду неожиданная, таинственно-значительная жизнь, всюду блеск, счастье, бодрость и вечная, нетускнеющая красота. Как будто
из мрачного подземелья вдруг
вышел на весенний простор,
грудь дышит глубоко и свободно. Вспоминается далекое, изжитое детство: тогда вот мир воспринимался в таком свете и чистоте, тогда ощущалась эта таинственная значительность всего, что кругом.
закусив губы, принять в
грудь неизбежный удар, глубоко в душе переболеть своею болью и
выйти из испытания с искусанными губами, но с гордым духом, — с духом, готовым на новую скорбь, способным на новую радость.
И когда мы
вышли из-под земли на солнце, то многие, ложась на землю
грудью, целовали ее, плакали — и это было так хорошо, как сказка!
Через час Александра Михайловна вместе с чернобровой женщиной
выходила из трактира. Александра Михайловна рыдала и била себя кулаком в
грудь.
Ноющая тоска, тяжкое предчувствие, овладевшее им в то время еще, как он
выходил из избы, давили ему
грудь и стесняли дыхание: точно камень привешивался к сердцу и задерживал его движение.
Окрик капитана, доставшийся ему два дня перед тем, угроза высадить «за буйство», все еще колом стояли у него в
груди, и он боялся, как бы ему не
выйти из себя, не нарваться на серьезную неприятность. Капитан способен был высадить его на берег, а потом поди судись с ним!
Серафима вырывалась от Теркина — на ней был пеньюар — и правой рукой как будто силилась нанести удар по направлению к Калерии. Вся она дрожала,
из горла
выходил хрип. Зрачками она тихо поводила,
грудь колыхалась, спутанные волосы покрывали лоб.
— Ее
грудь тихо колебалась, порой она нагибала голову, всматриваясь в свою работу, и длинные космы волос вырывались из-за ушей и падали на глаза; тогда
выходила на свет белая рука с продолговатыми пальцами; одна такая рука могла бы быть целою картиной!
Долго ждала красавица своего суженого; наконец
вышла замуж за другого; на первую ночь свадьбы явился призрак первого жениха и лег с новобрачными в постель; «она моя», говорил он — и слова его были ветер, гуляющий в пустом черепе; он прижал невесту к
груди своей — где на месте сердца у него была кровавая рана; призвали попа со крестом и святой водою; и выгнали опоздавшего гостя; и
выходя он заплакал, но вместо слез песок посыпался
из открытых глаз его.
— Но где же Жуквич? Почему он не помог ей? — спросил он, и голос у него при этом как бы
выходил не
из гортани, а откуда-то
из глубины
груди.
— Да, — сказала Суламифь задумчиво, — может быть, и правда, что человек никогда не поймет этого. Сегодня во время пира на моей
груди было благоухающее вязание стакти. Но ты
вышел из-за стола, и цветы мои перестали пахнуть. Мне кажется, что тебя должны любить, о царь, и женщины, и мужчины, и звери, и даже цветы. Я часто думаю и не могу понять: как можно любить кого-нибудь другого, кроме тебя?
В тёмный час одной
из подобных сцен Раиса
вышла из комнаты старика со свечой в руке, полураздетая, белая и пышная; шла она, как во сне, качаясь на ходу, неуверенно шаркая босыми ногами по полу, глаза были полузакрыты, пальцы вытянутой вперёд правой руки судорожно шевелились, хватая воздух. Пламя свечи откачнулось к её
груди, красный, дымный язычок почти касался рубашки, освещая устало открытые губы и блестя на зубах.
Она, казалось, даже не слыхала его. Он схватился за голову и, шатаясь,
вышел из комнаты. Мать Досифея последовала за ним и провела его в смежную, никем не занятую келью. Он упал к ней на
грудь и зарыдал, как ребенок. Она усадила его на скамью и села рядом.
Ему не спалось; стены горницы, казалось, давили его, в
груди не хватало воздуха, и он, одевшись,
вышел из дому, машинально дошел до беседки и так же машинально опустился на скамью.
А отец говорит: «Дура, у него торговля во многих городах по Волге!» Ну, и обвенчали её, а во время парадного обеда
вышла она в свою комнату и выстрелила
из пистолета в
грудь себе.
Голос его, казалось,
выходил не
из груди, а
из желудка.